По серому асфальту Детройта стекала грязными ручьями дождевая вода — ливень барабанил по крышам и стучал в окна, выбивал свой рваный тоскливый ритм, утопающий в шуме неспящего города. За монотонным гулом чужих разговоров и громким голосом спортивного комментатора почти не было слышно, как сотни капель разбиваются о мутные стёкла бара.

Хэнк привык к головной боли — она давно стала неотъемлемой его частью, сопровождающей всюду и путающей мысли. Она усиливалась по утрам от похмелья и дурных снов, мешалась днём с суетой и рутиной, а вечерами глушилась алкоголем — чтобы завтра начаться заново. Это походило на замкнутый круг, который невозможно разорвать и из которого невозможно выбраться — Хэнк знал это, хоть никогда и не пытался. Всё стало слишком привычным. Собственной вариацией нормы.

Но последними днями боль становилась отчётливей, навязчивей, словно безмолвное напоминание о целом рое спутанных мыслей, что сидели в голове и давили на черепную коробку. Дешёвый виски переливался на дне стакана янтарным цветом — и горчил на языке, не принося успокоения, но немного заглушая тревоги, оттесняя их на задний план. Хэнку хотелось найти в своей голове рубильник, чтобы дёрнуть за него и разом заглушить всё, что уже столько времени не даёт покоя. Хотя бы на пару часов избавиться от упрямой боли, что отравляет всё внутри и заглушает разум глухим белым шумом. У него не получалось ни на чём сосредоточиться — размышления уводились в сторону, вновь и вновь возвращаясь к тому, что хотелось бы навсегда заткнуть; и большая часть баскетбольного матча проходила мимо — Хэнк смотрел в экран висящего на стене телевизора и раз за разом видел лишь то, что посильнее хотелось забыть.

Это раздражало, провоцировало агрессию, вызвало тупую бессильную злость. Хэнк сидел в барах по одной лишь причине — находиться дома было невыносимо, слишком не хотелось оставаться наедине с собственными мыслями. И тихий шум чужих монотонных разговоров действовал почти успокаивающе.

Броская наклейка «андроидам вход воспрещён», что раньше служила гарантией внутреннего спокойствия, теперь только мозолила глаза — и без неё было понятно, что никакую машину Хэнк в этом баре не встретит. Подавленное восстание осталось в прошлом, опечаталось сухими рапортами и отчётами, оправдалось словами об «ошибке программного кода». В новых моделях её, конечно же, устранят — ради безопасности и спокойствия граждан. От исполнительных роботов никто отказываться не собирался, но все старые модели исправно отправлялись на переработку.

Чувство вины сидело в Хэнке неубиваемым внутренним монстром. Уже столько лед подряд без устали жрало изнутри, впивалось острыми зубами и рвало на ошмётки, которые уже невозможно будет собрать и склеить заново. В его памяти самым ярким моментом навсегда остались белые блики огромных фар, что выскочили из пелены дождя и снега ровно на секунду перед тем, как ослепить и разбиться о металлический бок машины — скрежет погнутого металла и звон бьющегося стекла смешались в единый неразрывный шум, от которого Хэнк до сих пор просыпается по ночам.

Он понимал, что ничего не мог сделать. Но всё равно не мог перестать себя обвинять.

Долгие годы это чувство разрасталось и крепло в нём, подпитываясь тоской и горечью утраты. Всю свою злость он в один момент скинул на андроидов, обвинив одного из них в смерти собственного сына — так было легче, проще, ведь ненавидеть машину удобней, чем осознать и увидеть, насколько прогнивший и жестокий мир вокруг. И люди в нём.

Главная проблема, конечно же, всегда была в людях. И не случившаяся революция андроидов это только подтвердила: у Хэнка осталось тягостное чувство того, что большую часть времени он провёл совсем не на той стороне. Не такое уж и огромное значение имело, насколько отличается цвет их с андроидами крови и какова природа возникновения их эмоций — это всё не отменяло самого главного факта. Андроиды такие же живые, как и люди.
А некоторые из них даже человечней.

Но грубость, предубеждение, нежелание слушать — всё это привело к единому итогу, и массовую утилизацию уместно было бы приравнять к геноциду. Новые модели будут, конечно же, исправней. И никаких неконтролируемых эмуляций человеческих эмоций.

Для Хэнка вся эта история началась вовсе не с первого случая девиации у андроида, и даже не с первого расследования — всё началось прямо здесь, в этом же баре, когда новейшая цепная машина Киберлайфа подошла к нему и пролила его напиток прямиком на пол. Коннор. Хэнк не мог сказать с точностью, когда именно начал присматриваться внимательней, пытаться найти в этом запрограммированном и полностью механическом роботе что-то настоящее, искреннее, а не простую имитацию человеческого поведения ради более лёгкой интеграции в социум. И самый главный вопрос долго занимал его ум, заставляя думать и путаться в ответах — человеческое существо или всего лишь машина?

Оказалось: всего лишь машина. Самый простой и самый очевидный ответ. Этот андроид не оставил никаких сомнений, раз за разом убеждая в том, что все эмоции, которые Хэнк замечал в его поведении, — просто пустышка. Коннор с самого начал был обычной машиной — ею же и остался до самого конца.

И перед машиной не за что чувствовать вину. И нет причин за неё беспокоиться — запрограммированный кусок пластмассы не ощущает боли, не чувствует страха, не может умереть. Такой может побывать под грузовиком хоть сотню раз — и ему всего лишь заменят тело. В машине нет ничего, кроме заранее установленных программ и ограниченных шаблонов поведения. Никакого самосознания. Китайская комната.

Хэнк повторял себе это каждый раз заново, но чувство вины, усилившееся за последние месяцы, только сильнее укреплялось в его разуме. Он хорошо помнил, как держал андроида на краю крыши в тот день, каким непоколебимым и уверенным было его лицо, как блестела механическая пустота во взгляде. Просто компьютер, выполняющий поставленную задачу, даже не осознающий её.
Момент истины: всего лишь машина.

Хэнк поморщился от непрошенных размышлений, которые вновь отвлекли его от баскетбола — игра оказалась не настолько захватывающей и напряжённой, чтобы в полной мере увлечь. Он заглянул внутрь своего опустевшего стакана и подтолкнул его к бармену, сухо произнеся:

— Повтори мне.

Этот вечер почти ничем не отличался от десятков предыдущих. Те же мысли, тот же виски. И Хэнк совсем не смотрел в сторону открывающихся дверей — его не интересовало, кто может в них войти.

Серость вокруг раздражала и действовала на нервы. Под толстым слоем усталости и хмурости, что покрывали Хэнка, словно залежи многолетней пыли, были до предела натянутые нервы, пружинящие и скрипящие от каждого мимолётного дуновения. Он сжимал мутный старый стакан слишком сильно, и это было видно по напряжённым рукам, которые всё время хотелось сжать в кулаки — от тупой, бессильной злости.

Хэнк злился. Злости на самого себя было настолько много, что она выплёскивалась за края и распространялась на всё окружение; злость, застоявшаяся и выдержанная, превращалась в концентрированное отчаяние. И непрошенные мысли в голове, вкупе с неутихающими воспоминаниями, убивали не хуже свинцовой пули.

Тихий скрип старой барной двери и знакомый до зубовного скрежета голос только сильнее всколыхнули внутреннее беспокойство, заставили ладони дрогнуть в прерванном порыве сжаться в кулаки и замереть на долю секунды — поток мыслей оборвался внутренним удивлением: «неужели опять?»

Короткое «лейтенант Андерсон» вынудило его нахмуриться, залпом допить виски и обернуться на говорившего — и Хэнк не знал, что он в этот момент чувствовал. Недовольство, успевшее появиться в первые секунды, отошло на задний план, и на андроида он посмотрел с непониманием и тревожным, напряжённым ожиданием, что смутно различались за усталостью во взгляде.

Это не Коннор. Это не может быть Коннор, потому что на такую встречу больше нет никаких шансов. Хэнку хватило беглого взгляда, чтобы заметить новую униформу машины — РК900, замена, во всём превосходящая своего предшественника. Совершенно другой андроид, но с похожим дизайном. По сравнению с ним, должно быть, полностью бесчувственный Коннор был образцом человечности.

Хэнк отвёл глаза, вновь уставившись на пустой стакан и заляпанную барную стойку. Грёбаные андроиды никогда не дадут ему спокойствия.

— Дизайн обновили, а новые шестерёнки в башку не вставили? Там на двери висит табличка специально для таких, как ты. Выйди и посмотри внимательней.

В глухом голосе было нескрываемое раздражение — Хэнку хотелось, чтобы машина как можно быстрее свалила отсюда и не досаждала ему своим видом и навязчивостью. Пусть все произошедшие за последние месяцы события и убедили Хэнка в том, что андроидов ненавидеть не за что, но к бесчувственным вёдрам с биокомпонентами он по-прежнему испытывал неприязнь. Возможно, нелогичную и иррациональную, завязанную на эмоциях, а не на здравом смысле, но эти всего лишь машины так сильно действовали на нервы.

И сейчас один из таких стоял над ним и раздражал самим фактом своего наличия в этом месте. Хэнк каждой клеткой своего тела чувствовал раздражение, что поднималось всё выше и выше, готовясь достать нужной точки и вот-вот вскипеть.

— До тебя не доходит, что ли? — Хэнк резко развернулся к андроиду и уставился на него злым взглядом. — Проваливай!

Но затуманенный алкоголем взгляд выловил что-то неестественное, неподходящее и тревожащее — что-то, что заставило Хэнка тут же замолчать и сменить гнев во взгляде на растерянность. За всё время их совместного расследования с андроидом он успел хорошо его изучить, и все различия с новой моделью сразу же видел. И машина, стоящая сейчас перед ним, была уж чересчур знакомой. И определённо не РК900, хоть на форме и светились эти цифры.

Возможно, Хэнк просто слишком много выпил. И ему это всего лишь мерещится.
Выдаёт желаемое за действительное.

— Что?.. — Хэнк начал вопрос, но моментально запнулся, растерянность в голосе гармонировала с непониманием во взгляде. — Кто ты такой?

Первые несколько секунд Хэнк совершенно не знал, что ответить — ситуация отдавала уже виденным настолько сильно, что от неестественности происходящего голова становилась тяжелее, чем от всего выпитого виски. Андроид даже стоял на том же месте, на той самой точке, словно вот-вот протянет руку, чтобы схватить стакан и опрокинуть его содержимое на пол.

Вот только этот стакан, в отличие от предыдущего, уже пуст. И во взгляде Коннора больше нет непоколебимой машинной уверенности, которая с первой же секунды поселила в Хэнке ростки неприязни; этот Коннор смотрел иначе — по-человечески эмоционально, с сомнениям, что ярко выделялась в тёмных глазах модели РК800. Хэнк мог сосчитать по пальцам, сколько раз он видел растерянность или сомнения в глазах андроида, и каждый раз машина непоколебимо доказывала, что ничего человеческого или эмоционального в этом не было — всего лишь кратковременные сбои в программном коде, с которыми идеально натасканный робот тут же справлялся.

Коннор не был девиантом. Ни на одну секунду. Он не позволил "вирусу", что стремительно поражал одного андроида за другим, завладеть своим совершенным машинным сознанием. Бессознательным сознанием — механическим, пустым, с одним лишь сухим кодом, который ставил ему единственную задачу: завершить расследование.

И Коннор его завершил. Его задание было выполнено — ценой бессчётных жертв.

Но Коннор, стоявший сейчас перед ним, не был прежним. Изменения в нём были видны настолько отчётливо, что Хэнк удивился тому, что не разглядел их все сразу, ошибочно приняв своего андроида-напарника за модель из новой линейки Киберлайф. Если бы кто-то сказал лейтенанту, что этот кусок пластика, запрограммированный до корки и совершенно пустой изнутри, однажды будет смотреть вот так по-человечески — он бы не поверил. Коннор — машина. Он доказывал это не единожды.

— Что, Киберлайф решили выкинуть какую-то новую херню? — растерянность, на несколько минут застопорившая Хэнка, улетучилась. На её место вернулось куда более привычное раздражение. — Очередной "Коннор" для очередных "расследований", хм? Какого чёрта тебе от меня нужно?!

Пьяное недовольство сделало голос Хэнка громче и привлекло праздные взгляды остальных завсегдатаев бара. Подумать только — новый херов андроид! Очередной Коннор! Сколько их было за всё то время, что они работали вместе? Они хоть когда-то в дебрях долбанного Киберлайф закончатся, или будут выходить из его недр, словно бесконечное и бессмертное войско?!

Хэнк был зол. На всех разом: на машину, что припёрлась и стояла перед ним, будоража не успевшие остыть воспоминания, на Киберлайф, что продолжал выпускать андроидов — а потом уничтожать их, как только что-то шло "не по плану", на себя — за то, что его угораздило ввязаться во всё это и переживать из-за какого-то грёбанного ведра из пластика и тириума.

Ему не хотелось слушать, что скажет андроид. Ему не хотелось видеть эту человечность в искусственных глазах — всё равно она ненастоящая, дурацкая подделка, потому что не может её там быть, все эти "Конноры" — не более, чем пластиковые псы на коротком поводке Киберлайф. Может, ему вообще это всё мерещится под влиянием выпитого алкоголя, и в действительности ничего необычного в поведении андроида нет, только иллюзия, возникшая в мозгу человека, который столько времени безрезультатно пытался высмотреть что-то человеческое в обычном куске пластика.

Но нет там ничего. Коннор — не человек. Коннор — всего лишь машина.

— Знаешь, что, "Коннор"? — Хэнк слегка запрокинул голову, глядя на андроида снизу вверх. — Иди-ка ты нахрен. Я не собираюсь больше связываться со всей этой дурью.

Ему продолжало казаться, что он видит в глазах Коннора слишком много эмоций как для машины, даже как для человека — андроид казался одновременно и встревоженным, и напуганным, и расстроенным. Но Хэнку было плевать, что это: очередная форма интеграции в социум, пьяные галлюцинации или что-то иное; его не волновало, зачем здесь оказалась эта устаревшая и выведенная из эксплуатации модель андроида-детектива, ему было похрен — он больше не желал со всем этим связываться.

Появление андроида разбередило ещё слишком свежие раны, всколыхнуло эмоции, в которых Хэнк не желал признаваться самому себе: ощущение вины, нехватки и сожаления — кто бы мог подумать, что лейтенант Хэнк Андерсон, ненавидящий андроидов и желающий им всем уничтожения, станет чувствовать вину перед долбаным пластиковым уродом?! — начали жрать его изнутри с неестественной силой.

Хэнк больше не желал с ним разговаривать. Не хотел слушать, что машина ему скажет — он уже с лихвой натерпелся разочарования (иррационального глупого и неоправданного) от этого андроида. Не хватало, чтобы он в очередной раз с треском разбил все иллюзии, которые зародились в голове у Хэнка и очеловечили бездумную пластиковую куклу.

Избегая взглядов на Коннора, Хэнк резко поднялся, расплатившись смятой наличкой, и двинулся прочь из бара — словно убегая от призраков прошлого, один из которых не просто явился, но ещё и обрёл плоть.

Круто, я искала этот давно